В своей колонке для The Guardian Оливия Лэнг возвращается к теме книги «Одинокий город», вышедшей десять лет назад, и размышляет о том, как за это время изменилось наше отношение к одиночеству и почему именно оно помогает понять современную политику.
Впервые я задумалась о книге об одиночестве в 2012 году. Мне было 35 лет, я только переехала в Нью-Йорк, когда внезапно оказалась в полном одиночестве и отчаянии. Незадолго до этого неожиданно закончились отношения, в которых я уже успела увидеть начало новой, спокойной жизни вдвоём. Мне казалось, что, наконец-то, всё складывается. Но вместо этого меня отвергли и оставили одну. Осознание того, что этот переход не состоялся, наполняло меня таким сильным чувством стыда, что о нём было почти невозможно говорить.
Так я осталась одна в большом городе – словно изгнанница, обречённая наблюдать за тем, как жизнь проходит мимо. Это было унизительное и по-настоящему страшное чувство. Боль усиливалась ещё и потому, что моё одиночество казалось чем-то недопустимым, о чём нельзя говорить вслух из страха оттолкнуть других людей. Именно это оказалось самым пугающим: необходимость скрывать своё состояние лишь сильнее закрепляла изоляцию. Одиночество становилось всё более всепоглощающим, превращаясь в крепость, стены которой продолжали расти.
Но стоило мне понять, как странно устроено одиночество, как оно вдруг стало мне интересно. Что это за чувство – настолько «радиоактивное», настолько постыдное, что в нём невозможно признаться? Как оно выглядит? Каковы его свойства? Испытывают ли его другие люди так же молча, как и я? Пока я как человек была почти в отчаянии, писательница во мне уже понимала, что случайно оказалась на неизведанной территории.
Проще всего определить одиночество как состояние, при котором человеку не хватает близости и человеческих связей. При этом одиночество не стоит путать с уединением, которое может приносить удовольствие и ощущение внутреннего покоя. Оно также не обязательно связано с физической изоляцией. Можно чувствовать себя одиноко на шумной вечеринке или в браке. Это чувство причиняет сильную боль и имеет вполне реальные последствия для физического здоровья. Одиночество повышает артериальное давление, ускоряет старение и ухудшает когнитивные функции. Оно вызывает бессонницу, ослабляет иммунную систему и связано с более высоким риском заболеваний и преждевременной смерти. Проще говоря, одиночество может убивать.
Что касается того, испытывают ли одиночество другие люди, ответ я нашла довольно быстро: в «Одиноком городе» живёт гораздо больше людей, чем можно было предположить. Искать его я решила в искусстве и обратилась к жизни и работам художников, среди которых Дэвид Войнарович, Энди Уорхол и Генри Дарджер. Изучая их биографии, я поняла, что одиночество далеко не всегда становится следствием личной неудачи или ощущения собственной непривлекательности. Гораздо чаще оно рождается из стигмы и социального исключения, которые отталкивают людей от общества и делают их невидимыми. Бедность, миграция, болезнь, трансгендерность, цвет кожи или сексуальная ориентация – всё это может стать причиной изоляции. Если в книге «Одинокий город» и есть главная мысль, то она заключается в том, что одиночество – это политическое состояние и оно никогда не должно быть источником стыда.
С момента выхода моей книги в 2016 году чувство стыда, связанное с одиночеством, отчасти исчезло.
«Сегодня одиночество уже не считается запретной темой. О нём всё чаще говорят не только как об эмоциональном состоянии, сопоставимом с депрессией или тревожностью, но и как о серьёзной социальной проблеме, которую изучают исследователи и которой занимаются государства.»
Более того, сегодня одиночество рассматривают как одну из глобальных угроз общественному здоровью. Согласно исследованию Health Survey for England за 2024 год, 22% взрослых жителей Англии хотя бы иногда чувствуют себя одинокими, а 6% (это около четырёх миллионов человек) испытывают одиночество часто или постоянно. В свою очередь, в докладе Всемирной организации здравоохранения о социальных связях за 2025 год говорится, что от одиночества страдает каждый шестой человек в мире.
Хотя в 2018 году премьер-министр Великобритании Тереза Мэй назначила первого в мире министра по вопросам одиночества, мне кажется, что главная причина ослабления стигмы – совсем в другом. Пандемия COVID-19 впервые заставила миллионы людей столкнуться с одиночеством, в том числе тех, кого прежде от него словно защищали крепкие социальные связи. По данным Британского Красного Креста, во время пандемии 41% людей стали чувствовать себя более одинокими.
Даже люди, переживающие одиночество, часто убеждены, что виноваты в нём сами, будто причина кроется в каком-то неустранимом недостатке их собственной личности. Когда сталкиваешься с чувством, которое общество воспринимает с таким осуждением, очень трудно не начать винить себя. Но на самом деле одиночество нередко становится следствием жизненных обстоятельств – рождения ребёнка, переезда, тяжёлой утраты или смерти близкого человека. Локдауны наглядно показали, насколько случайным может быть этот опыт. Миллионы людей, которые прежде никогда не чувствовали себя одинокими и были окружены друзьями, семьёй и коллегами, вдруг убедились, что жизнь может измениться в одночасье, оставив человека в пугающей изоляции.
Но, пожалуй, самые большие изменения за последние десять лет связаны с интернетом. Социальные сети превратили одиночество в инструмент манипуляции – масштабы этого десять лет назад я даже не могла себе представить. В самые одинокие периоды моей жизни интернет был для меня источником поддержки, и сегодня мне самой трудно в это поверить. Особенно Twitter – тогда это было пространство общения и сообщества, а не площадка для травли и угроз смерти, в которую X превратился после того, как его приобрёл Илон Маск.
Хотя я всегда скептически относилась к обещаниям технологий избавить людей от изоляции, я не могла представить, что именно социальные сети помогут ультраправым набрать такую силу, открыв новую эпоху насильственного исключения. В этой новой реальности право человека чувствовать себя частью общества всё чаще оказывается под вопросом. Я также не могла предположить, какую роль в этом процессе сыграет одиночество, хотя меня совсем не удивляет, что оно стало и одним из последствий этого мира, построенного на ненависти и разделении.
В разговорах об «эпидемии одиночества» уже давно говорят о том, как переход значительной части нашей жизни в онлайн делает людей более разобщёнными и изолированными друг от друга. Но если десять лет назад главной темой было то, что живое общение всё чаще уступает место экранам, то сегодня внимание сместилось к алгоритмам социальных сетей. Именно они распределяют пользователей по информационным пузырям, в которых люди всё чаще оказываются заперты в совершенно разных и всё более радикальных версиях реальности. В результате разрушается общее пространство общественного диалога.
«Одиночество – не просто одно из последствий всё более цифрового мира.»
Это ещё и уязвимость, которой легко воспользоваться, и именно она нередко лежит в основе насильственного экстремизма, распространяющегося в интернете. Как писала Ханна Арендт в книге «Истоки тоталитаризма», «одиночество – общая почва террора». Превращение одиночества в ярость и жажду возмездия никогда не происходит само по себе.
«Ультраправые движения используют одиночество в своих интересах.»
Они превращают чувство заброшенности, изоляции, ненужности и невидимости в инструмент вербовки, предлагая простые и убедительные объяснения, которые разжигают чувство обиды и помогают перенести собственную уязвимость на тех, кого можно объявить врагом, возненавидеть и сделать объектом нападок. Даже на митингах Томми Робинсон Unite the Kingdom, открыто пропагандирующих расизм и исламофобию, звучат обещания «укрепить чувство общности» и «объединить людей независимо от их происхождения, убеждений или жизненных обстоятельств».
Одно из мест, где особенно ярко проявляется этот механизм, – маносфера. Массовый убийца Эллиот Роджер, называвший себя инцелом и «одиноким девственником», прямо возлагал ответственность за свои преступления на одиночество. В своём женоненавистническом манифесте My Twisted World он называл нападение в Айла-Висте в 2014 году актом возмездия тем, кто его отверг. Как показывает его манифест, маносфера привлекает одиноких людей, предлагая им идеологию, которая представляет личное отвержение и изоляцию не как трагическое стечение обстоятельств, а как результат целенаправленного и систематического исключения. При этом виновник уже заранее определён – женщины. Как и многие ультраправые группы, маносфера строится на риторике обиды и чувства собственной исключительности. И хотя единственным «решением», которое она предлагает, становится насилие над теми, кто отказывает инцелам в их мнимом праве на секс, взамен она даёт своим сторонникам чувство принадлежности и ощущение смысла, какими бы извращёнными они ни были.
Со временем эти идеи вышли далеко за пределы маносферы во многом благодаря инфлюенсерам вроде Эндрю Тейта, которые преподносят токсичную маскулинность как решение проблемы одиночества. Особенно сильное влияние такая риторика оказывает на мальчиков и молодых мужчин. Насколько несостоятельным оказывается это «лекарство», хорошо показывает недавнее заявление Тейта в X: «Если в 2025 году ты гетеросексуальный мужчина и у тебя есть девушка, значит, ты гей». На деле токсичная маскулинность лишь усиливает одиночество. Она воспитывает ненависть к женщинам и недоверие к ним, лишая мужчин способности быть уязвимыми и сопереживать другим – качеств, без которых невозможны ни любовь, ни близость, ни даже дружба.
Если крупные технологические компании породили новые формы одиночества, то теперь они же предлагают и способы борьбы с ним. ИИ-чат-боты и виртуальные собеседники, такие как MyAI, Replika и Gylvessa, всё активнее продвигаются как средство от изоляции – бесконечно внимательные собеседники, готовые заменить человеку друзей или романтического партнёра. Не менее активно рекламируются и гиперреалистичные ИИ-подруги вроде DreamGF, Candy или Ani от Grok – всегда доступные, покладистые и не имеющие собственных желаний или потребностей. Такие отношения могут приносить утешение и чувство комфорта, однако они рискуют ещё сильнее закрепить одиночество. Они постепенно отучают человека от того, что близость всегда требует взаимности: умения идти на компромисс, принимать чужие потребности, мириться с разочарованиями и вкладываться в отношения.
Возможно, это прозвучит неожиданно, но я не думаю, что романтические отношения сами по себе способны избавить человека от одиночества. Мне было важно, чтобы «Одинокий город» не заканчивался тем, что я «решила» проблему одиночества, встретив любимого человека и тем самым получив билет в счастливую жизнь. Если одиночество – это политическое явление, порождённое стигмой и исключением, то его нельзя преодолеть ни с помощью романтического партнёра, ни с помощью искусственного интеллекта. Нам нужна солидарность людей, несмотря на все наши различия. Мир становится менее одиноким не тогда, когда мы навешиваем ярлыки, а тогда, когда перестаём это делать. Главный урок одиночества заключается в том, что все мы уязвимы и все несём ответственность друг за друга.
Одним из самых интересных выводов исследования Health Survey for England за 2024 год стало то, что уровень одиночества тесно связан с уровнем социального неблагополучия района, в котором живёт человек.
«Организации вроде Красного Креста, Campaign to End Loneliness и Комиссии Джо Кокс по вопросам одиночества предлагают искать решение этой проблемы не столько в поиске романтического партнёра или новых друзей, сколько в развитии местных сообществ и общественной инфраструктуры: общественного транспорта, парков и других зелёных зон, общественных центров и различных досуговых инициатив.»
Именно в таких местах у людей появляются так называемые слабые связи – ощущение, что ты не изолирован, что тебя видят и что ты имеешь значение для сообщества, которое способно тебя поддержать. Но все эти пространства и ресурсы, включая группы для матерей с младенцами, парков, библиотек, сельских автобусных маршрутов, молодёжных клубов и поликлиник, были разрушены годами жёсткой экономии и систематического недофинансирования.
Совсем не случайно, что именно в регионах, где люди чаще всего испытывают одиночество, ультраправые пользуются наибольшей поддержкой. За последние несколько лет я всё больше убеждаюсь, что именно одиночество помогает понять природу сегодняшних политических потрясений. Это глубинная причина, с которой необходимо работать, если мы хотим остановить нарастающую волну насилия и недоверия. Если воспринимать одиночество как незаживающую общественную рану, а не как личную проблему, можно выйти за рамки бесконечной поляризации вокруг отдельных политических вопросов. И если лучший способ справиться с одиночеством – восстановить разорванные социальные связи, то эта работа может стать одним из самых действенных способов противостоять ультраправым.
Иллюстрация на фоне: Из серии работ«В сферах нереального» (In the Realms of the Unreal), Генри Дарджер
КОММЕНТАРИИ
ЧИТАЙТЕ ПО ТЕМЕ
OYU Fest глазами почти астанчанки: почему в Алматы всё всегда лучше?
