29 марта 2019
— Я думаю, оживает. Протестный потенциал растёт. Меня не было в стране, когда шли крупные протесты, но сейчас я вижу, насколько у людей накипело и как они пытаются это высказать любым доступным способом – и всё чаще уже не в фейсбуке. Поэтому мне кажется, что люди уже готовы заявить о себе. Но активистов не просто мало, их воспринимают либо как провокаторов, либо как людей, которые хотят привлечь к себе внимание. Как серьёзное политическое заявление или заявление о гражданской позиции это всё не воспринимается.
— Давай теперь от общего к частному. Фемактивизм – что в стране происходит с ним?
— Смотря что считать фемактивизмом. Политический акционизм – то, чем по большей части занимаюсь я, – это попытки привлечь внимание к проблеме доступным способом: какой-то публичной акцией. О ней напишут СМИ, потом попытаются ответить депутаты... Проблема понеслась, дошла до каких-нибудь круглых столов, куда активистов, правда, не пригласят. Потому что активисты – слишком маргиналы для таких собраний. Но мой вклад в том, что проблема вскрылась и обсуждается.
— Но активизм – это же не только лозунги и плакаты?
— Конечно. Долгое время я знала всего несколько женских организаций: FemFilm Суинбике Сулейменовой, занимающиеся проблемами ЛБ-женщин Feminita и ещё FemPoint. На фестивале феминизма Femagora я увидела весь спектр: женщины, которые занимаются кризисными центрами, социологическими исследованиями, проблемами в науке. Это тоже активизм – они стараются своими знаниями и умениями что-то донести до общества, показать проблемы.
