16 августа 2018
Возможно, это идёт от мамы.
Мама радостно взялась подсказывать мне, что и как, с первого же момента, когда я попытался что-то создать на кухонной плите. Мне было лет шесть, меня окружала толпа пацанов с моего двора, все были голодные, как черти, и родители торчали на работе, естественно. Наверное, у Федьки на плитке стояла кастрюлька с супом; возможно, рыжий Витька или исключительно тощий Мишка Скавронский могли найти в холодильнике судок с котлетами; видимо, мама Бахи, как любая другая советская мать, оставила ему в холодильнике какую-то приготовленную загодя снедь, но нам захотелось жареной картошки, и я побожился, что смогу организовать.
Пацаны чистили картошку, стараясь снимать как можно более тонкий слой кожуры – дети перестройки знали, что продукт надо экономить. Каждую почищенную картофелину я мыл и нарезал неловкими толстыми ломтями, а потом ссыпал на сковороду, в которой вяло теплилось растительное масло, – в ту пору нерафинированное, пахнувшее подсолнухом и ещё какой-то неуловимо мерзопакостной фигней. Все измазались, на картошке оставались лоскуты кожуры, итоговый продукт был одновременно сырой, разваренный и дочерна подгоревший, плюс абсолютно пресный – но мы его съели. Сыпали соль на каждый отдельный сырой или распадающийся на молекулы кусочек – и ели. И нам было кайфно.
А спустя пару часов, когда всё уже было съедено, пришла с работы домой мама и вежливо поинтересовалась, разгоняя рукой остатки едкого дыма на кухне: «Как прошёл день?» Я рассказал. Объяснил, что мы хотели жареной картошки – и получили её.
– Вкусно было? – спросила вкрадчиво мама.
– Неа, – честно ответил я.
– Окей, – сказала мама. И начала рассказывать:
