«Мы не похоронили общее прошлое»
2 июля 2018
Я не очень люблю эти слова «доброта», «добрый», «добренький».

«Мы не похоронили общее прошлое»
2 июля 2018
Я не очень люблю эти слова «доброта», «добрый», «добренький».

Чем дольше я этим занимаюсь, тем больше понимаю, как широк спектр бед, которые могут случиться с человеком. С человеком может случиться такое количество всяких несчастий, что это трудно себе представить. И мне кажется, обязанность людей, которые живут или оказываются рядом с бедой, – минимизировать её последствия.
Например. Сейчас эта тема обсуждается, но раньше о ней вообще никто не думал: женщина попадает в тюрьму. Допустим, она беременна. Я не знаю, как в Казахстане, но в России она всё равно садится в тюрьму, даже беременная. Беременная она носит этого ребёнка за колючей проволокой. Дальше она рожает в присутствии пяти человек конвоя в наручниках. Дальше этот ребёнок видит её по одному или два часа в день, когда она приходит к нему на свидания. А сам он лежит в каком-то загоне. И живя в этом загоне (часто без игрушек или без детской площадки), видя свою маму по два часа в день, он дорастает до трёх лет, потом его как бы отпускают на волю: он становится воспитанником в лучшем случае кого-то из родственников, а чаще всего – детского дома. А мама остаётся в тюрьме.
Вот это человечно? Нет. Ребёнок в чём-то виноват? Нет. Но мы, двигаясь по привычным для нас рельсам, ломаем жизнь этому новому ни в чём не виноватому человеку, ребёнку. Понятно, что он не наобнимался, не налюбился, не наигрался в детстве, системой был лишён матери, и вырастет человеком пострадавшим, человеком с травмой. Я не могу гарантировать, что он вырастет чудовищем. Хотелось бы, чтобы нет. Но он будет человеком с травмой, ему будет тяжело жить, и дальше он может наломать дров. Кому это выгодно? Никому. Кому выгодно, чтобы люди в беде оставались в одиночку? Тоже никому.
Это не вопрос, добренький ты или нет: «Ой, у меня такое большое сердце, я всем помогаю». Нет. Это вопрос какого-то восстановления справедливости и восстановления правильной работы мира.

Вот мы с вами живём, работаем, платим те же самые налоги в государственный карман. Дальше мы голосуем или не голосуем, или позволяем назначаться депутатам, которые голосуют за идиотские законы, согласно которым эти деньги тратятся не на то, на что мы рассчитываем. Мы рассчитываем, что они будут тратиться, допустим, на социальную политику и культуру, а они их тратят – в нашей стране – на боеголовки. Я совершенно не готова оплачивать какие-то детские комплексы больших мужчин и строить ракеты, которые приносят смерть. Мне такие ракеты ни к чему – я не получаю от этого удовольствия. Я бы хотела, чтобы запускали космические корабли, которые стали бы исследовать Вселенную и искали бы там если не разум, то хотя бы какую-то жизнь. Я хотела бы, чтобы на мои деньги оплачивались, например, театральные постановки или кинопроизведения, или усовершенствовалась бы медицинская помощь. И я большую часть жизни посвящаю борьбе за свои права вот в таком виде.
Благотворительность – это одна из систем помощи. Это не оппозиция государству. И не совесть государства. Ни в одной стране мира государство не в состоянии самостоятельно справиться с такой бедой, как рак, например. Это очень дорого. Очень-очень дорого. И нигде в мире государство не лечит онкологические заболевания в одиночку. Везде существуют фонды, они просто по-другому работают. Это мы вынуждены лечить рак и параллельно сражаться с депутатами, с Минздравом, который не хочет меняться, и параллельно ждать, когда прилетят внезапные перемены в правилах игры от какого-нибудь дебила, который решил изменить закон в отместку за что-то там в геополитических разборках. В этом смысле наша жизнь в благотворительности несколько сложнее, чем у коллег на Западе.
Там благотворительные организации часто работают прямо при клиниках, собирают деньги (огромные, к слову), которые тратятся на лечение, на исследования, на профилактику. Эти благотворительные сборы и траты сопоставимы с государственными. Это называется партнёрство. И это нормально.
В некоторых постсоветских странах это удалось преодолеть. Например, мой сын недавно сломал руку в Латвии, в лесу. Приехала скорая помощь. За пять минут. В лес. И вышедший из неё доктор задал мне один-единственный вопрос: «Сколько весит ребёнок?» После чего поставил ему катетер и ввёл наркотическое обезболивающее. Все остальные вопросы были потом. Дальше была довольно стандартная, быстро и хорошо сделанная процедура, но до всего этого ребёнка обезболили. Пока он лежал в клинике, его всё время спрашивали: «Тебе не больно? Тебе не больно?»
Прошло две недели, я оказалась в центре Петербурга, и на моих глазах машина сбила мотоциклиста. Пострадала пассажир мотоцикла – девочка, она лежала на дороге, я сидела рядом с ней. Вся остановка, которая вскинула телефоны, чтобы снимать, а не звонить – это первое, что меня поразило. А второе – я позвонила в скорую, а они мне говорят: «Опишите участников ДТП». Я говорю: «Можно я сперва скорую вызову?» Нет, пока я им не назвала все госномера, не перечислила всех участников, никакая скорая не ехала никуда. Потом мне сказали: «Машина будет «по времени». Что значит по времени? «Когда доедет – тогда и будет». Я спрашиваю: «А можно меня соединить с врачом, чтобы я понимала, что с ней делать?» Она (диспетчер. – Прим. автора): «Наши врачи по телефону не разговаривают».
Известно, что нельзя трогать пострадавшего… Через 40 минут приехала скорая, из неё вышли две тётеньки и спрашивают: «Мужчины есть на остановке?» Вышли трое мужиков. Тётеньки говорят: «На носилки положили её!» И дальше эту несчастную девочку с диким криком и, видимо, с дикой болью, доламывая ей прямо на моих глазах колено, кладут на носилки. Во-первых, зачем же тогда я сорок минут её не шевелила? Во-вторых, то, что ей может быть больно, им не то что не пришло в голову – им было всё равно. Я не знаю, сделали ли они ей обезболивание в машине. Скорее – нет. По протоколу скорая помощь, которая выезжает на ДТП, должна иметь трамал – наркотическое обезболивающее в укладке. Но им было всё равно – больно ей, не больно.

У нас никто никем не хочет быть, потому что у нас всем плохо, всем тяжело, вокруг цепочка ненависти: на тебя дома наорала жена, ты нахамил кассирше в магазине, кассирша нахамила следующему покупателю, а следующий покупатель оказался нейрохирургом, который твою тёщу оперирует. Ты хочешь, чтобы он пришёл в таком разобранном состоянии на операцию? Нет, конечно. Не хами! И всё. Если об этом думать, будет, наверное, попроще.
Я давно думаю о том, почему такая – специальная как будто – жестокость. Но она не специальная, она просто привычная.


В общем, моё интервью про «Анатомию протеста» и про то, что происходит на канале, сильно разозлило нашего генерального директора. К этому моменту моего начальника Картозию (Николай Картозия – журналист, медиаменеджер, шеф-редактор программы «Профессия – репортёр» в 2004–2008 годах, сейчас – гендиректор телеканала «Пятница!». – Прим. автора) уже уволили, Андрюша Лошак уже ушёл, на телеканале началась масштабная чистка рядов. И вот заканчиваются в эфире три серии «Победить рак» – рейтинги хорошие, фидбек отличный, всё хорошо – меня вызывает к себе генеральный директор и спрашивает, могу ли я вести передачу типа «Говорим и показываем» в таком же стиле с таким же азартом. Я говорю: «Ой, нет». И на следующий день оказывается, что у меня зарплата сокращена в 20 раз.

А, например, у жителя Латвии, у которого всё более или менее неплохо и который в Евросоюзе, уравновешивания этого нет, и в итоге это оказывается сильнодействующим опиатом. Люди реально сходят с ума, начинают уважать сильную Россию и думать, что там всё так, как в телевизоре.
Что касается шовинистических высказываний – это тоже свойственно. Русский человек с трудом отличает Литву, Латвию и Эстонию и называет это прекрасным словом «Прибалтика», потому что он там отдыхал в юности.
Есть проблема постимперского синдрома – желание воссоединить империю, которую, в общем, никому особо не прокормить как минимум. Но это наши, российские, проблемы. Проблема Казахстана в том, что вы это смотрите и комментируете. Не смотрите. Это чувство вашего собственного достоинства. Кто такой Соловьёв? А я слышала, что он у вас тут ещё и с гастролями выступал…

Мы точно знаем: в том, что заболел ребёнок, никто не виноват. Нужно сделать такую надпись на всех больницах и учреждениях. Никто не виноват, что у маленького ребёнка вдруг случается рак. Как раз у отца Алексея Уминского, который приходил к Алёше, я спрашивала: «Где Бог, когда плачет ребёнок?» Он сказал: «Он плачет с ребёнком, Бог болеет вместе с ребёнком, умирает с ребёнком». Чего мы хотим от Бога, который не смог спасти своего сына? Иисус умер на кресте. Да, мы знаем, как страдала Дева Мария, но у этого ребёнка был ещё и отец, который Бог. И он не смог его спасти. Нет в этом логики, нет ответа на эти вопросы. Мы, наверное, живём, чтобы это понять.

Вы сейчас очень интересное дали определение: «Он большой чиновник, он ленточки перерезает». Но ведь это на самом деле просто общественная нагрузка мэра. Вообще мэр – это человек, который меняет жизнь города к лучшему и должен остаться в истории градоначальником, который сделал город лучшим на свете. А в первобытных обществах, где есть культ успеха и культ должностей, всё направлено на те же деньги. И в этом смысле всё перевернуто с ног на голову: успешен не тот, кто любим и любит, у кого есть семья, кто, например, 25 лет проработал в школе и вырастил много прекрасных учеников, не тот, кто умеет делать супероперации или не тот, кто преодолел свой недуг и смог выйти в люди.
В этом смысле всё переворачивает история Натальи Водяновой, которая супермодель и у которой тяжелобольная сестра. У неё и аутизм, и ДЦП. И Наташа сестру вырастила фактически, а потом Наталья стала суперзвездой. Успешна ли Наталья Водянова? А как же быть с этой сестрой? Может, её убить, тогда Водянова будет совершенна? Но Натальи Водяновой не было бы без этой сестры! Она очень часто в интервью рассказывает про то, как они росли, что это был единственный человек, который её обнимал, а Наталья была единственным человеком, который не вызывал раздражения у этой девочки. И мама не отдала эту девочку никуда. Мама вкалывала, как проклятая, чтобы их тащить, но она никуда её не отдала. И это был лучший друг Наташи, а Наташа – её плечом.
И когда в Нижнем Новгороде (родной город Водяновой. – Прим. автора) случилась история: Водянова была в Париже, а её сестру выгнали из кафе. Они потом узнали, что это была не просто девочка с ДЦП…
Беда может случиться с каждым. Это не проклятие, не вина, не ущербность. В обществах с ограниченным пространственным мышлением это действительно кажется признаком неуспеха. Чем более развитым становится общество, тем больше оно начинает задумываться не о том, как бы нам «избавиться от этого балласта», а о том, с чего мы, собственно, с вами начали – как восстановить баланс, как нам сделать так, чтобы и у этого человека были одинаковые с нами возможности прожить счастливую жизнь. И это будет признаком успеха. Успех – это счастливая жизнь. Не богатая, полная компромиссов, вранья, извиваний и всякого другого, что люди обычно делают за деньги, а просто жизнь, в который ты можешь ещё кому-то немного посветить.