5 февраля 2024
– Гайша! – слышу я строгий голос позади меня, – что ты делаешь?! Умереть хочешь?
Сердце моё начинает колотиться, и я быстро оборачиваюсь. Передо мной стоит мужчина невысокого роста и смотрит на меня. Я хочу сказать, что он ошибся и я не знаю никого с таким именем, но вовремя вспоминаю его. И себя.
– Моя кукла, дада, я пытаюсь её достать, – отвечаю я.
Мой отец подходит ближе и встаёт рядом. Он смотрит в воду, и я надеюсь, что он достанет куклу для меня. Но он поворачивается к арыку спиной и берёт меня за руку.
– Запомни, Гайша, никогда не позволяй шайтану себя обмануть. Он хочет, чтобы ты упала в воду и утонула. Ты ещё совсем маленькая. Не забывай: бережёного Бог бережёт.
– Иди, нарви себе ещё одуванчиков: сделаем тебе другую куклу.
Я киваю и радостно бегу к одуванчику, которого первым увидела.
Сорвав одуванчик, я оборачиваюсь посмотреть, насколько отстал мой отец, но улыбка сползает с моего лица, когда я не обнаруживаю его нигде, а вижу лишь чем-то усеянное поле, которого тут не было. До этого ясное небо вдруг оделось в серое, а в руках вместо одуванчика я держу какую-то зелень. Сквозь звон в ушах я улавливаю равномерный ритмичный звук и осознаю, что здесь я не одна. Я поворачиваюсь в ту сторону, откуда исходит звук, и вижу женщину. Она, согнувшись, вырывала сорняки.
– Извините, Вы не видели моего папу? – спрашиваю я, но в голове тут же проносится образ незнакомого родного лица.
Женщина отвечает, не поднимая голову:
– Мне откуда знать? Уже на работе, наверное. Ты работай давай. Видать, дождь начинается: скоро домой нужно будет.
Я смотрю на свои руки и узнаю растение, которое держу: это ботва моркови, а я с мамой подрабатываю на поле. Мне 16 лет, и меня не зовут Гайша.
– Жулдыз, ты чего стоишь? Давай-давай, шевелись! Остальные не придут, кажется, из-за погоды, да и нам пора домой. Пока песенки споём и быстро закончим эти два ряда до начала дождя, – говорит мама и начинает петь песню на незнакомом мне языке.
Поёт она песню весёлую, покачивая головой в такт, и я ловлю себя на том, что следую её примеру. Так мы и работаем бок о бок: вырываем сорняки с помощью тяпки и веселим себя песнями из маминого детства.
– Это мне дада когда-то пел дунганские песни, – смеётся мама, – я и сама не помню точный перевод.
– А твоя мама учила дунганский?
– Не видела, чтобы она говорила на нём, но кто знает. С Маржан-бике я не была сильно близка.
Я вижу, как мама перестаёт работать, и мне хочется что-то сказать ей, но я не нахожу слов. В это время начинает лить дождь, и, притворно причитая, мама машет рукой в сторону деревни, и мы бежим, смеясь, под плачущим небом.
