Сергей Маслов (1952-2002) считается одним из первопроходцев contemporary art в Казахстане. Его проект «2003 год» – история Великой Любви на расстоянии «непризнанного художника Маслова» и американской звезды Уитни Хьюстон. Впервые работа появилась на знаковой 1-й годовой выставке в СЦСИ-Алматы (1999), затем дважды показывалась в Германии и стала украшением юбилейной экспозиции Маслова в Aspan gallery в 2022-м.
Романтическая переписка с воображаемым человеком, видео, живопись и даже поддельная статья о смерти Маслова – всё это «2003 год». История любви к Уитни Хьюстон – помесь древнегреческой трагедии и мыльной оперы, рассказанная одновременно иронично и очень серьёзно.
Трагикомический сюжет – способ поговорить о «погоне за идеалом», которая во времена популярности Instagram не стала менее актуальной. Искусствовед Сорин Брут рассказывает об одном из своих любимых произведений нового казахстанского искусства. Для статьи он поговорил с хорошо знавшими Маслова художниками Еленой и Виктором Воробьёвыми, поэтом Вадимом Дергачёвым и кураторкой Валерией Ибраевой.
Сорин Брут
16 сентября 2026
Кто такой Маслов?
Сергей родился в Самаре, но рано переехал в Алматы. Благодаря журналу «Америка» ещё в детстве познакомился с репродукциями модернистского искусства вроде Кандинского, Поллока и де Кирико. В СССР такие произведения были под запретом, но в середине 1970-х, когда Маслов учился на худграфе пединститута, произошли небольшие подвижки к свободе.
После международного скандала из-за разгона «Бульдозерной выставки» (1974), власти пошли на уступки художникам-нонконформистам. В том числе создали выставочный зал при горкоме графиков на Малой Грузинской (Москва), где могло выставляться «неофициальное искусство». Когда Маслов будет учиться в педагогической аспирантуре в Москве, он неоднократно посетит это место и сам поучаствует в двух выставках (1983, 1984). На рубеже 1970-1980-х Сергей преподавал в Семее, но в годы перестройки вернулся в Алматы. Он уже сформировал оригинальную манеру живописи, тяготевшую к неопримитивизму и сюрреализму. А в 1990-е стал осваивать жанры актуального искусства.
«Это было время гениев, мощных индивидуальных высказываний. Серёжа Маслов был одной из ярких звёздочек в этом пространстве, – рассказывают художники Елена и Виктор Воробьёвы. – Медиум (например, живопись или графика) не был для него ограничителем. Он задействовал всё, исходя из задач, которые решал, и это был очень современный подход. Его искусство внедрялось в реальную жизнь, раздвигало её рамки и как бы меняло её».
«Интеллигентный, хорошо образованный и скромный человек, достаточно наивный в практических вопросах, – продолжают Воробьёвы, – он точно не был чудиком. При этом как будто хотел выскочить из этой «банальной» оболочки и играл. Где-то был очень серьёзен, но любил провокации и охотно создавал мифы о себе. Он по натуре отчасти был ребёнком и порой дразнил «взрослый мир», хотел позлить, пощекотать нервы или совершенно по-детски обижался… В текстах он пишет о своей жизни, как о приключениях. Рассказывает, что в детстве мечтал стать монархом, потом космонавтом и поэтому пошёл в лётное (Маслов несколько лет учился в Школе высшей лётной подготовки), про службу на флоте говорит в том же ключе. Он всегда мечтал о приключениях».
Друг Сергея, поэт и журналист Вадим Дергачёв, говорит: «Маслов, безусловно, был интеллектуалом, очень хорошо понимавшим художественные процессы ХХ века. Он был абсолютно погружён в искусство. При этом он, конечно, был трикстером, мифологизировал свою жизнь и эпатировал, сознательно проверяя границы… Он хотел в чём-то выглядеть брутальным, хотя в глубине был ранимым и нежным». Ранимость, восприимчивость и защитный характер иронии Маслова отмечает и искусствовед, многолетний директор СЦСИ-Алматы Валерия Ибраева.
На рубеже тысячелетий Маслов пользуется вниманием прессы, но воспринимается как провокатор. Его искусством интересуются в РФ, Германии и США. При этом после перформанса «Восток – дело тонкое» (1997), где фигурировали обнажённая натура и рисование кровью, его по доносу уволили с преподавательской работы. В конце жизни Маслов был сторожем в культовой галерее «Вояджер», являясь также её художником.
Инсталляция и первые зрители
По сюжету непризнанный маэстро Сергей Маслов (персонаж) после фильма «Телохранитель» воспылал чувствами к Уитни Хьюстон. Он написал, она ответила (на русском и тем же почерком – герой любит и пишет за двоих). Вскоре с воображаемой возлюбленной установилась самая пылкая взаимность. Письма Маслова к Уитни и «её ответы» – центральный элемент произведения. Тексты – иногда сантименты за гранью вкуса (достоверная речь влюблённых). Иногда, напротив, образны и ироничны. Но, главное, объёмно вылепливают персонажей – точнее, единственного героя, очарованного «дорогой иллюзией». Впрочем, магия писем строится и на смешении ракурсов: может, это действительно ответы Уитни, вдруг откликнувшейся на чувства неизвестного художника из далёкой страны?
Письма развешаны по стенам «комнаты Маслова», построенной в экспозиции. Лишних деталей нет – мир, подчинённый мечте об Уитни при очевидной (нищий советский интерьер умоляет о ремонте) невозможности этого небесно-земного союза. Едва ли история может закончиться хорошо. Но пока телевизор горит нездешним светом «Телохранителя», смонтированного вперемешку с эротикой, которая нужна «чтобы связать фильм и чувства реального человека, влюблённого в героиню». Плакат с Уитни на стене – икона, вырезанная из модного журнала. После выставки художник возвращался к сюжету. Дописал неоднозначное письмо от дочери актрисы и создал две «глянцевые иконы» – картины «Моя Уитни» и «СОН-29».
Каждому сюжету о Великой Любви полагается трагический финал. Имитация газетной страницы с двумя заметками рассказывает о «суициде» художника, который жертвой хотел «продлить» Уитни вечную молодость (в 2003-м актрисе должно было исполниться 40 лет). Первая заметка оплакивает трагедию. Другая критикует слабость фанатов, бегущих от работы над реальными отношениями в поклонение кумиру. Обе – великолепны в правдоподобии, соблюдены все штампы жёлтой прессы.
Искусствовед Ирина Юферова писала, что по Алматы ходили приукрашенные подробностями слухи о гибели Маслова из-за страсти к Уитни. Валерия Ибраева подтверждает, что многие посетители 1-й годовой выставки поверили в историю. А в книге «Искусство Казахстана. Постсоветский период» говорит, что «переписка» Маслова с Уитни «была,.. чуть ли не единственным произведением актуального искусства, купленным местной пожилой женщиной прямо на выставке СЦСИ». Что именно заинтересовало коллекционерку – концепт или буря чувств – неизвестно.
«На 1-й годовой выставке (1999) работа Маслова не была самой скандальной, хотя вся выставка была сплошь скандалом, – продолжает Ибраева. – Интерес был дикий – и у публики, и у журналистов. Конечно, нас все ругали, но все ходили смотреть». Тем не менее главный редактор влиятельного издания «Алматы Art» Земфира Ержан инициировала дискуссию «О порнографии в проекте С. Маслова «2003 год», а вскоре раскритиковала художника в статье. «Яркие произведения тех лет были как горы, создающие ландшафт. «Уитни», на мой взгляд, знаковая работа, и без неё невозможны то время и та среда», – говорит Дергачёв.
Месседж от Уитни. Концепт проекта
«2003 год» – прежде всего миф. Повествование Маслова существует как бы в воздухе между разными медиумами и зрительской фантазией.
Тексты «газетных заметок» концептуальны. Мы узнаём, что художник повесился, «зажав в руке маленький портрет Уитни». Сделал это на дереве, «под которым Серёженька ещё маленьким любил играть», а в гробу «внутренний, уже нездешний свет озарял его прекрасное, одухотворённое лицо».
Переведём с журналистского на человеческий: 1) с псевдоиконой в руке; 2) художник умер от удушья (повседневности) и 3) невоплощённости детской мечты о высокой судьбе; 4) эмигрировал в вечность, где, не исключено, дотянулся до абсолюта. Как не вспомнить о детских мечтах самого Маслова, его учёбе на лётчика, интересе к эзотерике и фантастике?
«По ночам работал сторожем в выставочном зале «Вояджер», днём писал замечательные картины, которые не понимали современники». Инородность и неустроенность художника – главенствующая эмоция в проекте. Но в «заметке» виден и любимый советской властью «миф о гении», вывернутый в легенду о непонятом гении. Чем не большая роль на замену «космонавту» из детской фантазии? Неизбежный финал мифа – подвиг, жертва во имя возлюбленной. Вторая «заметка» – голос отторгающего общества. Но в ней справедливо подчёркивается неумение героя жить в здесь/сейчас – неприятие нормальности и бегство в иллюзию.
Жанр любовной переписки подходит к сюжету об идеале – подразумевает его недоступность и стремление преодолеть непреодолимую дистанцию. Влюблённые вынужденно создают общее фантазийное пространство, которое немало говорит об их (тут одного Маслова) внутреннем запросе.
Стандартный для Великой Любви образ роковой дамы проявлен слабо, зато ухажёр-рыцарь, спасающий ненаглядную из лап негодяя (распоясавшегося мужа звезды), представлен во всей красе и с блестящей иронией. «Я его просто ненавижу. Хотел приехать разобраться. Кинулся в американское посольство – там говорят: «Заплатите 45 долларов и заполните анкету». Я заполнил, а они как заорут: «Вам отказано в визе. Покиньте территорию американского посольства» – и за пистолеты хватаются».
Герой не любит США за лицемерие и прагматизм, «лживую улыбку» этики успеха. Маслов и Уитни внутри этой парадигмы существуют на разных полюсах. Но и социальный лузер, и селеба оказываются одиноки – им общество пренебрегает, ею хочет воспользоваться, обоих, по сути, объективирует. Отсюда и растёт их тяга к «духовному единению». Эротические фантазии стремительно приобретают эзотерический оттенок и напитаны идеей первозданности.
Вот Маслов зазывает Уитни в Чуйскую долину («Ты разденешься догола и будешь бегать по зарослям конопли…»). Уитни рисует в воображении их встречу: «Я давно мечтаю приехать в Казахстан. Поставить посередине белую юрту. Мы будем кататься на лошадях, есть яблоки и пить кумыс». Это стремление к органичности и подлинности – к «потерянному Раю», где человек пребывает в слиянии с универсумом.
Созвучна картина «СОН-29» – идеализированный Маслов-Адам и его американская Уитни-Ева вдали от цивилизации, на тропическом острове. Эдем – замерший кадр из рекламы «Баунти, райское наслаждение». Первозданная чистота, украденная поп-культурой и доведённая до совершенства. Картина «Моя Уитни» – икона, мутировавшая в плакат из глянцевого журнала. «Институт «звёзд», сформированный массовой культурой, делает любовь желанной и невозможной», – пишет Маслов. Глянцевый образ – это недоступность.
А ещё идеал статичен. Он эксплуатирует иллюзию воплощённости – счастливой судьбы, которая свершилась навсегда и уже неподвластна переменам. Собственно, поэтому он и инороден реальности – принадлежит другому измерению, пространству вечности или смерти. Чем объясняется неодолимая человеческая тяга к идеалу – попыткой укрыться от страха своей конечности, жаждой органичного созвучия с миром или смешением того и другого? В любом случае, идеал не может утолить их просто в силу своей антиприродности. Маслов понимает опасность поп-культурных манипуляций с ним. Но дальше интереснее.
Герой «2003 года» вырос на советской идеологии с культом героизма и утопическим стремлением в «счастливое навсегда» коммунизма. Во имя него нужно быть готовым на подвиг и жертву. Миф о великом художнике отлично вписался в тоталитарную модель. Он очень удобен для подавления личности. Ощутив себя недостойным идеала, человек смирится с жизнью в толпе «маленьких людей». Там, где есть «гении», все остальные – малоинтересны.
На рубеже 1980-1990-х советская идеология была потеснена американским идеалом индивидуального успеха. При этом структурно он почти наложился на советские модели. Большевистская утопия и американская мечта восходят к христианскому миропониманию с земным путём как испытанием перед подлинной, вечной жизнью. Концепт американской мечты – своего рода «коммунизм для одного». Личный успех – то же «счастливое навсегда». А на пути к нему, по закону жанра, положено принести немало жертв. Наложение моделей привело к их смешению, а война за личное «бесконечное счастье» в постсоветских странах усугубилась пренебрежением к жизни, привычкой к героическому надрыву и выросшим из руин большой иллюзии нигилизмом.
Постсоветский человек со всех сторон опутан мифами. Толком не выбравшись из советских, он уже захвачен американскими и по-прежнему вязнет в утопической колее. Маслов-персонаж попросту не умеет жить в «нормальности». Порыв к «земному раю» – свидетельство неспособности принять хрупкую природу реальности и самого себя. Всё это немало говорит и о постсоветской «норме» – трудно оттолкнуть очередную «дорогую иллюзию» и найти опору в среде, где человек до такой степени беззащитен.
«2003 год» – одновременно очень смешной и пронзительно грустный проект. Любовь к Уитни и глупейший суицид – это как бы понарошку, но на самом деле очень всерьёз. От героя можно отстраниться, однако ему всё равно будет больно. Маслов выступает разом как ироничный критик мифа и разочарованный мечтатель, признающий его соблазнительность. Может быть, и герой понимает опасность погони за идеалом? Вполне возможно, что Маслов-персонаж просто не может вырваться из его власти и с полным сознанием своего положения играет до конца.
КОММЕНТАРИИ
ЧИТАЙТЕ ПО ТЕМЕ
Богатая сестра, удобная сестра: как забота о родных превращается в обязанность
