«Быть искренним со своим восприятием – самый правильный путь в искусстве» – разговор с куратором Олей Веселовой

Алёна Тимофеева 12 ноября 2026

Вы попали в одну из главных болевых точек профессии. Даже внутри арт-сообщества роль куратора часто понимается размыто, что уж говорить о широкой аудитории.

Профессия независимого куратора появилась в 70-х годах в Европе, и условия работы деятелей культуры там и в Центральной Азии принципиально разные. Поэтому здесь она неизбежно меняется, обрастает своими нюансами.

Чаще всего куратора путают с менеджером. Организационной работы действительно много, но куратор прежде всего – творческая единица, соавтор высказывания наравне с художником. Он формирует высказывание – выставку, фестиваль, программу – и подбирает работы так, чтобы они заговорили между собой. Попробуйте представить, какой объём знаний для этого нужен: если вы делаете историческую выставку, вам необходима и историческая оптика, и безупречное знание художественного материала – от классики до практик ныне живущих авторов.

Куратор сегодня – штучный товар. В Казахстане, как и везде в мире, огромная часть нашей работы – это фандрайзинг на собственные проекты и на проекты художников. Мы помогаем авторам сформулировать их высказывание, довести его до персональной выставки.

Если искать точное определение, то куратор – это медиатор. Тот, кто стоит между обществом, художниками и теми, кто поддерживает искусство материально – коллекционерами, меценатами.

И ещё один частый стереотип – куратора автоматически связывают с музеем. Но музейный куратор – это совсем другая должность, с другой спецификой и логикой. Я работаю как независимый куратор. Эта профессия совсем молодая – ей всего 50-60 лет. В масштабах истории – это мгновение. И общество только учится понимать, зачем мы нужны и почему мы – необходимый элемент арт-среды.

В профессии я с 2014 года. Начинала как арт-менеджер: моей первой большой работой стал фестиваль современного искусства ArtBat Fest, где я долго была директором. До этого я много писала об искусстве – по образованию я философ, занималась философией искусства. Поэтому лет до 30-35 я с трудом позволяла себе называться куратором, даже когда фактически выполняла эту роль. Часто это была работа в коллаборации с более опытными коллегами. Мне казалось, что куратор должен накопить определённый багаж – знаний, жизненного опыта, насмотренности, – чтобы иметь право на собственное самостоятельное высказывание.

Первый проект, под которым я позволила себе подписаться как сокуратор, был в Дубае – выставка о художниках, которые коллекционируют других художников. Мы делали её вместе с Владиславом Слудским.

С тех пор проектов было очень много. Я скурировала, наверное, больше 80 выставок и 5 фестивалей – в Казахстане, Италии, ОАЭ, Германии, Украине, Турции, Узбекистане, Франции и других странах. Последние пять лет мой главный проект – Efes Art Space, инициированный компанией Efes Kazakhstan. Изначально мы задумывали его как площадку для начинающих авторов, но быстро поняли, что возможностей для реализации в Казахстане и Центральной Азии не так много, и к нам стали приходить уже известные, состоявшиеся художники.

Я с детства – музейный человек. Музей для меня – одно из самых безопасных мест на земле. Поэтому все проекты, связанные с музеями, занимают особое место в моей карьере. Я была в группе авторов, создававших Музей доверия в Астане в МФЦА и музей ювелирного искусства Aimaq в Алматы. В прошлом году большой удачей стала работа с коллекцией Национального музея им. А. Кастеева – выставка Qunart, посвящённая образу барашка в искусстве, при поддержке Kusto Group. Для любого куратора поработать с музеем Кастеева – это прикоснуться к святая святых казахстанского искусства.

Особое место занимают и социальные проекты. Вместе с Citix в Центральном государственном музее РК мы сделали выставку «За дверью» о бытовом насилии. Была выставка «А завтра – жизнь» с фондом «Сенімен» – о людях, переживших рак, и их восстановлении. Я много работаю с художниками с ментальными особенностями, с синдромом Дауна и с аутистическим спектром. Одна из последних работ – персональная выставка Айши Бактыгул «Га га гой» в этом году в легендарном ташкентском театре «Ильхом». Мы курировали её вместе с Санжаром Серикпаевым. Ещё одно важное для меня высказывание с Санжаром – выставка «Күзеу: displaced identity» в 2023 году во Фрайбурге, в Германии, по приглашению Центра Цветаевой, посвящённая истории переселения народов на территорию Казахстана.

Проект в Париже – это, наверное, прецедент. Обычно всё наоборот: приглашают казахстанских художников в Европу, а куратор обслуживает этот запрос. Здесь же казахстанского куратора пригласили курировать выставку европейской художницы в европейской галерее.

Мы познакомились с Сеголен Кан во время одного из её первых приездов в Казахстан и сразу почувствовали, что смотрим в одну сторону. В работе с автором – это самое важное: совпадение ценностей, общее понимание искусства. В тот приезд мы сделали несколько ивентов, провели артист-ток в музее Кастеева и поняли, что нам легко и интересно работать вместе. Общение продолжилось.

Сеголен совершила несколько экспедиций в Мангыстау и буквально влюбилась в этот регион. Последний год она рисует именно его. По приглашению её галеристки Anne de Villepoix я стала куратором выставки, которая сейчас идёт в Париже.

Для меня как для локального куратора было важно найти в этом европейском взгляде отсылки к казахстанской традиции – к нашим авторам, которые воспевали эту землю, писали похожие сюжеты. Мы будем развивать этот проект дальше. Следующий этап – выставка Сеголен в музее Кастеева в марте 2027 года.

Когда мы только начинали, делать фестиваль было непросто: собрать публику, найти площадку – всё было задачей. Сейчас я смотрю, сколько людей ходит на выставки, сколько выставок открывается каждую неделю – и не могу не радоваться. Это прекрасная тенденция.

Я не думаю, что фокус размывается. У каждой площадки своё позиционирование, своя интонация, и вместе они формируют общее поле. Время – лучший фильтр. А чтобы что-то росло, должны быть условия. Если пространства появляются – значит, эти условия, наконец, сложились. Единственное, что меня тревожит: Алматы, становясь мегаполисом, слишком сильно вытягивает художников из регионов. Хотелось бы, чтобы эта волна пошла дальше – в другие города и области страны.

Честно говоря, я не совсем понимаю, почему вопрос сужают именно до молодых. Слово «молодые» в искусстве – условное и даже коварное. Художник может найти себя и в тридцать, и в сорок лет – и считать ли это молодостью? Кто-то может прервать карьеру, замолчать на годы и начать заново. Поэтому я предпочитаю говорить иначе: начинающие и состоявшиеся авторы. Мне ближе такая терминология.

Если же говорить о мировом рынке, то у него всегда есть свои циклы интереса. Давайте называть вещи своими именами: когда мы говорим «мировое сообщество», мы, как правило, имеем в виду европейскую арт-сцену. Взгляд достаточно колониальный, но именно он пока задаёт правила игры. Так вот, эта сцена сначала открывала для себя Китай, потом Африку. А сейчас, мне кажется, наступает время Центральной Азии. Мы очень долго были для них terra incognita, белым пятном на карте – и вот это пятно начинает проявляться. Международное признание, безусловно, важно. Это маркер определённого уровня, профессионализма. Но я всегда повторяю: пока мы сами не станем по-настоящему интересны себе внутри, мы не станем интересны кому-то извне. Нам нужно больше концентрироваться на казахстанском искусстве.

И этот сдвиг уже происходит. Если ещё несколько лет назад всех волновали международные имена, то посмотрите сегодня, сколько выставок исключительно казахстанского искусства проходит внутри страны. Это огромный скачок за последние годы – очень здоровая и правильная тенденция.

Хотелось бы только, чтобы за интересом пришла и ценность со стороны капитала, со стороны коллекционирования. Пока, к сожалению, состоятельные люди часто предпочитают европейское искусство, готовы платить в разы больше за европейское имя, признавая его ценность по умолчанию, и при этом пытаются купить работу казахстанского автора дешевле. Это расстраивает. Но мне кажется, что это временно. Перспективу я вижу – определённо.

Большинство художников в Казахстане по-прежнему вынуждены совмещать практику с чем-то ещё – чаще всего с преподаванием или дизайном. Конечно, это тормозит развитие. Они могли бы сделать гораздо больше именно как художники.

Что касается меня, то с 2014 года я не занимаюсь ничем, кроме искусства. Раньше я была частью «Евразийского культурного альянса», сейчас работаю как предприниматель, и вся моя деятельность сконцентрирована вокруг кураторства. Вместе с коллежанками у нас есть фонд Art & Creative Solutions, который занимается некоммерческими проектами, связанными с развитием общества через искусство.

Мне запомнился разговор с известным украинским художником Никитой Каданом на ArtBat Fest в 2016 году. Я пожаловалась, что у нас нет рынка, что казахстанцы не коллекционируют казахстанское искусство. А он сказал: «Может быть, и хорошо. У вас художники не стараются угодить покупателю, а коммерциализация часто приводит к упрощению искусства до декоративности, к потере смыслов». И я с ним согласна: с одной стороны, я верю, что казахстанское искусство нужно коллекционировать и художники должны зарабатывать своим трудом. С другой – понимаю риски коммерциализации. Работать с ними можно только через повышение насмотренности и чувствительности коллекционеров.

Я считаю, что открывать частные галереи нужно, и сейчас – самое правильное время. В рынок вы не войдёте мгновенно. Чтобы выстроить бизнес, нужно время. И как раз к моменту, когда случится бум на коллекционирование казахстанского искусства, вы уже будете с наработанной базой клиентов, базой художников и со своим лицом. Но рынок нестабильный. Частные галереи часто открывают люди, не понимающие тенденций. Копируют внешнюю оболочку – белые стены, вернисаж – но без стратегии, без плана работы с клиентами и художниками. А галерейный бизнес, как и любой другой, нуждается в стратегии минимум на три, а лучше на пять лет. Главная проблема – именно неумение стратегически планировать. Часто галереи открывают энтузиасты с большой любовью к искусству, но без чёткой структуры. И они представляют себе этот бизнес исключительно как выставочную деятельность. Но выставка – лишь вершина айсберга. Под водой – огромный пласт невидимой работы: встречи с коллекционерами, подборки под конкретные запросы, вопросы авторского права, выстраивание карьеры художника, его продвижение на престижные выставки и в серьёзные коллекции.

ИИ для меня – не угроза, а инструмент. И некоторые художники уже блестяще им пользуются. В руках мастера любой инструмент становится шедевром. Например, работы Алмагуль Менлибаевой, посвящённые Кантару и созданные с помощью ИИ, – один из самых убедительных примеров использования этой технологии в художественной среде.

Искусство ценно прежде всего человеческой интерпретацией. Если за произведением стоят живое восприятие, эмоция, позиция – оно интересно как разговор человека с человеком. Если эта составляющая исчезает, остаётся лишь имитация. Да и само слово «интеллект» в данном случае – во многом маркетинг. Мы назвали искусственным интеллектом программу, алгоритм, способный к развитию, но не стоит путать его с человеческим интеллектом.

Цензура – вопрос сложный. Если мы делаем ставку на креативность – а сегодня, в эпоху искусственного интеллекта, способность творить, создавать новые смыслы становится важнее, чем когда-либо, – то стоит помнить: искусство остаётся, пожалуй, единственной территорией, где ИИ пока не способен заменить человека. И конечно, в условиях цензуры этой территории сложно развиваться именно как индустрии.

История показывает, что цензуру искусство как человеческая практика пережить может. Задушить его невозможно. Но если говорить о нём как об индустрии (с экономической точки зрения) – цензура работает против. Все исследования сходятся в одном: один из ключевых факторов развития креативной экономики – это уровень толерантности в обществе.

Движение в наших странах я бы описала как один шаг вперёд и два назад. Это, впрочем, не только наша история – это часть общемирового тренда. Прогнозов здесь давать не возьмусь. В моём личном опыте прямых прецедентов цензуры не было. В коллективной практике такие истории, безусловно, случаются – о них можно прочитать.

Но в арт-среде есть и другое, менее очевидное явление. Я бы назвала его трендовостью. Её задают грантодатели. Если раньше в центральноазиатской, и в частности в казахстанской сцене тон во многом формировали европейские институции, то сегодня к искусству всё пристальнее присматриваются местный бизнес и государство.

И тогда художники сталкиваются не столько с цензурой в прямом смысле, сколько с властью капитала, который формирует запрос. И художники – осознанно или неосознанно – начинают подстраиваться под этот запрос большого капитала. Хорошо это или плохо – сказать сложно. Но это, безусловно, накладывает отпечаток на то, каким мы видим искусство сегодня.

Начать нужно с искренности. Честно подойти к работе и спросить себя: что именно меня здесь цепляет? Что привлекает, что отталкивает, что задерживает взгляд. Доверьтесь первому впечатлению.

Попробуйте всмотреться в символы. Художественный язык, как и любой другой, построен на символах. Если на казахстанской работе вы видите рога – вы уже считываете пласт орнаментальной традиции. Если видите красный – у него тоже есть своя символика, свой культурный код. Обращайте внимание на эти подсказки.

Не старайтесь быстро пробежать зал и вынести вердикт: «Я не понимаю». Непонимание – тоже нормальное и честное состояние. Важны ваши ощущения. Как только вы позволили себе в них углубиться, контакт с произведением уже состоялся.

Без специальных знаний вы, конечно, не будете разбираться на уровне куратора или искусствоведа. Но как зритель, получающий удовольствие, вы вполне можете развить этот навык – через насмотренность и через тихий диалог между собой и работой.

И только после этого внутреннего диалога имеет смысл обратиться к этикетке: название, год. Название часто многое объясняет. Год – это контекст. Откуда автор, из какого региона и времени – это тоже контекст. В искусстве очень много временного и географического, и этот контекст сильно углубляет восприятие.

Будьте искренни со своим восприятием – это и есть самый правильный путь.