Он не бил меня. Может быть, потому что я сама не давала повода? Не знаю. Муж часто уходил выпить с друзьями по вечерам. Соседки наставляли, говорили, что не нужно устраивать скандал пьяному, лучше поговорить с трезвым. Но в том-то и дело, что в «поговорить» я всегда проигрывала. Разговор обязательно заканчивался тем, что обсуждение неверности его действий перетекало в обсуждение того, что я что-то делаю не так и он несчастлив. И ещё была универсальная ловушка: «У хорошей жены и муж хороший». Как спорить с народной мудростью? Я внутренне соглашалась: да, раз он пьёт и не может найти подработку/починить забор/помочь мне управиться со скотом – значит, я плохая. Плохая жена, плохая хозяйка, плохая, неправильная женщина. Чем больше я чувствовала себя виноватой, тем чаще находились поводы меня обвинить. Сказать при гостях, что у меня отвратительные пирожки, критиковать мои умения в постели при друзьях – вроде бы в шутку, но всё же.
Моя голова опускалась всё ниже. Мне казалось, что я всё делаю не так. Потом была смерть мамы и его слова: «Она так скучала без тебя, тебе надо было чаще к ней приезжать». Я сорвалась в истерику. На тот момент была уже беременной, и моя чувствительность, и без того подвергающаяся критике, усугубилась в разы. Не могла остановить слёзы, чувствовала себя виноватой перед всеми: мамой, мужем, ребёнком, что рос внутри меня. Он успокаивал, обнимал, ласково гладил по голове и недоумённо приговаривал в ответ на мои рыдания: «Что ты, я не мог тебе такое сказать! Ты исказила мои слова, придумала себе то, чего не было». Он был таким искренним. И ещё говорил, что мне нельзя плакать, потому что это навредит ребёнку. Я пряталась и плакала тайком, беззвучно – сжималась от вины перед дочкой, но ничего не могла с собой поделать. Через пару недель меня положили на сохранение. «Вот видишь, я же говорил тебе, что слёзы вредят ребёнку, держи себя в руках там!» – вот его слова перед тем, как меня отвели в палату.