Что нас тревожило десять лет назад? И что из этого действительно оказалось важным? По нашей просьбе авторка Manshuq Нава Ткаченко вспомнила свои главные тревоги прошлого и рассказала, как за это время изменилось её отношение к ним и к самой себе.
Нава Ткаченко
28 июля 2026
Если честно, я должна была написать о семи вещах, из-за которых тревожилась десять лет назад, и о том, что я думаю о них сегодня. Я была уверена, что это будет легко. Мне казалось, у меня накопилась целая коллекция больших, маленьких, смешных и нелепых тревог и оставалось только выбрать семь. Но стоило мысленно вернуться в 2016 год, как всё пошло не по плану. Я не смогла выбрать, так как тревоги полезли одна за другой. Их оказалось не семь, не семьдесят и даже не двести. Старые, нелепые, стыдные, совсем не героические. Те, о которых обычно не рассказывают. Тогда я решила ничего не придумывать и записать те, что сами пришли в голову.
Первой оказалась тревога под названием «Свекровь». Эта прекрасная женщина всегда любила быть первой, так что уступим ей первое место и здесь. Поверьте, она бы всё равно его никому не отдала. А дальше – по порядку. Вернее, в том порядке, в котором эти тревоги сами возвращались ко мне из прошлого. И вместе оценим: смогли ли они там из прошлого победить меня сегодняшнюю. В итоге кто кого: я их или они меня? И какой ценой…
Тревога #1. Свекровь
Воскресенье. 7 утра. Мы с бывшим мужем спим. Дети спят. Впереди мой прекрасный день. Да, с суетой, но с контролируемой предсказуемой бытовой суетой. И тут я просыпаюсь от какого-то странного шума за стеной. Я прислушиваюсь. Что-то шипит. Шипит за стеной на кухне. Там ничего не должно шипеть. Мы одни дома. Я бужу бывшего мужа:
– Ты слышишь?
– Да, тоже бесит.
– А что это за звук?
– Не знаю.
– Что-то шипит!
– Да, звук странный!
– Может, пожар?
И тут тревожная бомба детонирует у меня внутри, я вскакиваю с кровати в одних трусах и майке, бегу на кухню, распахиваю дверь, чтобы начать тушить пожар, и вижу, как моя свекровь жарит котлеты. На моей кухне. В моей квартире. В моё воскресенье. Она спокойно готовит, а за столом сидят свёкр и ещё четыре или пять дальних родственников откуда-то из Гомельской области, которых я видела только на свадьбе больше 10 лет назад.
Немая сцена. Я. Трусы. Свёкр. Котлеты. Родственники. Сверковь. И снова трусы. Я начинаю пятиться, молча закрываю дверь и буквально телепортируюсь на кровать к бывшему мужу.
– Как они сюда попали? – я шипела громче, тем те котлеты, плевалась слюной, как шипящим маслом, и еле сдерживалась, чтобы не вцепиться ему в горло и не придушить.
– Ну… им надо было встретить родственников…
– Как они сюда попали?
Он понял, что я не сдамся.
– Я открыл им дверь в 6 утра.
– А почему меня никто не предупредил???
– А зачем? Это же моя мама, а это мой дом.
… Дорогой дневник, я не могу передать всю ту боль, ярость, обиду, гнев и… бессилие, которые я испытала в тот момент…
Свекровь стала одним из главных источников моей тревожности и, пожалуй, одной из причин, по которым мой брак в итоге распался. За тринадцать лет замужества таких ситуаций были десятки, а может, и сотни. При всём этом я благодарна ей, потому что именно благодаря этим отношениям однажды решилась всё изменить. После развода я переехала в Алматы и до сих пор думаю, что это было одним из лучших решений в моей жизни. Забавно, что мы с бывшим мужем оба белорусы, но именно его семья когда-то переехала в Казахстан после аварии на Чернобыльской АЭС. Позже они вернулись обратно в Беларусь, потому что, как сами говорили, не смогли здесь прижиться. А я после развода подумала: «Если уж выбирать место для новой жизни, то почему бы не Казахстан?» И вот я здесь. Алға, Қазақстан! Спасибо, что приняли.
Антитревожный вывод спустя 10 лет
Сейчас я понимаю, что тревога была не про свекровь. Точнее, не только про неё. Она была про то, что в моей жизни почти не осталось пространства, которое принадлежало бы только мне. Не было двери, которую нельзя открыть без моего согласия, утра, которое точно принадлежало мне, или кухни, в которую никто не войдёт, пока я сплю. Не было даже права не обслуживать других из чувства долга и вежливости. И это был не единичный случай, а привычная модель жизни. Без моего согласия открывались двери в мои планы, мои выходные, мои деньги, моё материнство, мой брак, мою усталость, моё «не хочу», моё «мне неприятно» и моё «я так больше не могу». Каждый раз мне объясняли, что ничего особенного не происходит: это же семья, это же его мама, это же муж, у всех так, а я просто слишком остро реагирую. Со временем я и сама начала верить, что проблема во мне. Что моё неудобство не имеет значения, что злость – это лишнее, что усталость можно потерпеть, а своими желаниями лучше не усложнять жизнь другим. Сейчас я понимаю, что именно так тревожность постепенно стала частью моей повседневности. Она появилась не в то воскресное утро со свекровью и котлетами, а гораздо раньше. Просто именно дома – в том месте, где мне должно было быть безопаснее всего, – она выросла и стала нормой.
Тревога #2. Кроссовка на льду
Зима. Дети в школе. Я иду домой мимо небольшого пруда рядом с домом и машинально вспоминаю, повторила ли им утром свою обычную мантру матери-тревожницы: «Вы просто идёте в школу и обратно. На лёд не выходите. Пруд проходите мимо. Понятно?» Конечно понятно. Оба кивнули с самыми честными глазами на свете. Я неспешно иду вдоль пруда, любуюсь льдом, заснеженными деревьями и вдруг замечаю прямо в центре озера детскую кроссовку. Розовую. Приглядываюсь. Очень знакомая. Да это же кроссовка моей дочери.
В тот момент сердце не то подпрыгнуло, не то провалилось куда-то вниз – до сих пор не знаю, как точнее описать это ощущение. Я бросилась к пруду искать ребёнка. Лёд подо мной хрустел и местами прогибался, отчего становилось ещё страшнее. Подняла кроссовку, осмотрела лёд вокруг, искала полынью, хоть какие-то следы. Ничего. Мокрая, замёрзшая и одновременно злая и перепуганная, я вернулась домой ждать детей. Когда они вошли в квартиру, я молча подняла кроссовку. По моему лицу было понятно, что сегодня я Годзилла. Дочь мгновенно оценила ситуацию и решила спасать себя первой: «Это он! Он забрал мой пакет с физрой, и они с друзьями закинули его на середину пруда!» Она выпалила всё на одном дыхании и сразу поняла, что теперь в относительной безопасности. Я перевела взгляд на сына. Раскаяния на его лице не было. Было только плохо скрываемое удовольствие от воспоминаний о том, как весело всё получилось, как сестра плакала и злилась. Он видел, что я всё это читаю у него на лице.
– Ну ма-а-ам…
– Где вторая кроссовка?
– Не знаю. Она куда-то улетела.
… Дорогой дневник, я не могу передать всю ту боль, ярость, обиду, гнев и… бессилие, которые я испытала в тот момент…
Антитревожный вывод спустя 10 лет
Тогда мне казалось, что я тревожусь из-за кроссовки на льду. Сегодня понимаю, что я тревожилась из-за другой, гораздо более страшной вещи. Материнство постоянно напоминает, что полного контроля не существует. Можно сто раз объяснить, запретить, предупредить, проверить, посмотреть ребёнку в глаза и услышать уверенное: «Да, мама». А потом всё равно однажды увидеть посреди замёрзшего пруда его кроссовку. В такие моменты проваливается не только лёд под ногами. Исчезает иллюзия, что ты способна защитить своих детей абсолютно от всего. Потому что дети – отдельные люди. Любопытные, азартные, иногда жестокие друг к другу, уверенные в собственной неуязвимости. Они живут интересом, а не последствиями. А ты остаёшься матерью, которая стоит в прихожей с кроссовкой в руке и понимает, что невозможно заранее убрать из мира все пруды.
Сегодня моим детям уже девятнадцать и семнадцать лет. Если честно, изменилось не так много. Я по-прежнему тревожусь и всё так же хватаюсь за сердце. Но за эти годы приняла одну важную вещь: у моих детей есть собственная жизнь и собственная ответственность за неё. Я не могу прожить её вместо них и не могу защитить их от каждого риска. Всё, что действительно в моих силах, – оставаться рядом, заваривать чай, повторять свои тревожные материнские мантры и надеяться, что хотя бы часть из них они всё-таки однажды вспомнят.
Тревога #3. Толстая попа
Видите моё лицо? Это корпоратив. Я в вечернем платье. А знаете, что не так? Я тревожусь из-за того, что у меня толстый зад. То есть на моём лице, как вы видите, – «полная попа». Из-за попы. Для кого мне быть на корпоративе красивой и с худой попой, если я замужем и меня моя толщина не должна волновать вообще? Ведь я женщина уже «выбранная», «пристроенная», «успешно замужем». Но волновала. И настолько сильно, что весь вечер я думала только о том, какая я некрасивая.
Постепенно тревожность из-за размера бёдер и филейной части разрослась до придирок к маленькой груди, длинному носу и толстым щиколоткам. Выросла она до паники из-за того, что я не изящная в принципе. И не выгляжу дорого, хотя выбила на себя максимально допустимый бюджет у мужа на наведение красоты (мало, это было очень мало). Что все женщины вокруг шикарны, а я нет. Все достойны быть шумными, заметными, а я должна стоять подальше от всех, а то мой нос такой длинный, что, не дай бог, я его опущу, а кто-то зацепится ногой и споткнётся. И вот мой корпоратив испорчен. Мне грустно. Я ничего не хочу. Я не хочу отдыхать и веселиться. Я недостойна. Я хочу домой. Я еду домой. Я сдаюсь.
… Дорогой дневник, я не могу передать всю ту боль, ярость, обиду, гнев и… бессилие, которые я испытала в тот момент…
Антитревожный вывод спустя 10 лет
Тогда я называла это «переживаю из-за внешности». Сейчас я понимаю, что на самом деле пыталась заслужить спокойствие и любовь окружающих через красоту. Мне казалось, что однажды я стану достаточно стройной, ухоженной, «дорогой» и правильной и тогда меня, наконец, примут, одобрят и полюбят. Самое странное, что люди, чьего одобрения я так добивалась, вообще не подозревали об этом. Они жили своей жизнью и не представляли, что в моей голове идёт бесконечная борьба с собственной внешностью и ощущением отверженности, к которому они, скорее всего, не имели никакого отношения.
Прошло десять лет. За это время я прожила долгий период почти полного одиночества: без близких рядом, без друзей, без родственников, без мужчины, без привычной поддержки, и сильно изменилась. Именно одиночество заставило меня перестать всё время смотреть вовне и впервые по-настоящему посмотреть в себя. Принятие собственного тела стало частью этого процесса. Я поняла, что у меня есть я. И у меня есть моё тело. Оно не определяет меня целиком, не является способом заслужить любовь и не доказывает мою женскую состоятельность. Оно – мой дом. Мой partner in crime.
Впереди у меня ещё большой путь, но сегодня я учусь принимать своё тело и быть ему благодарной. Мне больше не хочется тревожиться из-за попы, размера груди, носа или всего того, к чему годами цеплялись «друзья», «семья», некоторые мужчины и, что хуже всего, я сама. Иногда мне даже становится стыдно за все претензии, которые я ему предъявляла. Теперь я пытаюсь вернуть своему телу право просто быть – без чужих комментариев, замаскированных под дружеские шутки, и, что ещё важнее, без моего собственного внутреннего критика.
Тревога #4. Встреча с подругами
– Опять он тебе звонит?
– Ну а что я могу сделать? – оправдывалась я. – Он мой муж. Он имеет право звонить.
– Но он же знает, что ты с нами. Зачем он вообще мешает нам общаться? Это неуважение. Неужели ты не можешь защитить себя? Поставить границы? Просто выключи телефон. Не бери трубку. Покажи, что ты сильная.
Я тогда действительно чувствовала себя тряпкой. И, если честно, иногда мне казалось, что ноги об меня вытирали не только муж и свекровь, но и мои подруги.
– Если я не буду отвечать, у меня будут проблемы, – пыталась объяснить я то, что они и так прекрасно знали. – Он просто приедет. Устроит скандал. Потом ещё несколько недель будет обвинять, давить, требовать объяснений. Мне проще уступить и извиниться, потому что я не выдержу этого давления.
Вместо безопасного круга, где можно было, наконец, выдохнуть, я снова оказалась в ситуации, где должна была сделать что-то «правильное».
Защитить себя. Поставить границы. Выбрать себя. Но я не могла. Мне хотелось просто уйти. Я смотрела на своих подруг и думала, что они сильные, свободные, независимые. Они точно знают, как надо поступать. Не брать трубку. Сказать: «Я занята». Не позволять так с собой обращаться. А я сидела и понимала, что не могу. Не потому, что не знала правильного ответа. Наоборот, я сама могла прочитать лекцию о личных границах, уважении и эмоциональном насилии. Но знать правильный ответ и иметь силы ему следовать, как оказалось, – совершенно разные вещи. Я слышала, как снова звонит телефон, и паниковала вовсе не из-за самого звонка. Я уже видела его лицо, когда вернусь домой. Представляла долгое молчание, обвинения, бесконечные попытки объясниться, оправдаться и доказать, что ничего плохого не хотела. Подруги видели один телефонный звонок. А я видела две недели последствий.
Наверное, именно тогда я впервые почувствовала себя преданной сразу с нескольких сторон. Мужем, потому что он снова забирал моё пространство. Подругами, потому что они требовали от меня силы именно там, где у меня её уже не осталось. И собой, потому что мне казалось, будто я снова не стала той женщиной, которую сама смогла бы уважать.
… Дорогой дневник, я не могу передать всю ту боль, ярость, обиду, гнев и… бессилие, которые я испытала в тот момент…
Антитревожный вывод спустя 10 лет
Тогда мне казалось, что я тревожусь из-за звонков мужа. Сейчас понимаю, что гораздо сильнее меня тревожило то, что даже рядом с подругами я снова должна была соответствовать чьим-то ожиданиям. Дома от меня ждали, что я буду удобной, терпеливой и не стану устраивать сцен. Среди подруг – что окажусь сильной, независимой и сумею красиво защитить свои границы. И там и там я чувствовала себя неправильной. Если отвечала на звонок, предавала себя. Если не отвечала, знала, что дома меня ждёт скандал. Если не могла поставить границу, значит, слабая. Места, где можно было просто быть испуганным человеком в сложной ситуации, как будто не существовало.
Сегодня я понимаю, что поддержка выглядит совсем иначе. Это не советы «Будь сильнее», «Защити себя» или «Не будь тряпкой». Поддержка – это когда рядом с тобой остаются даже тогда, когда ты пока не можешь сделать правильный выбор. Когда тебя не стыдят за слабость, а помогают пережить её. Тогда я говорила себе, что тревожусь из-за мужа. Теперь понимаю, что мне было страшно совсем по другой причине: куда бы я ни пришла, мне казалось, что я должна быть правильной. Даже в тех местах, где надеялась, наконец, почувствовать себя в безопасности.
Я долго думала над выводом. Свекровь, кроссовка на льду, толстая попа, подруги, деньги, дети, муж, работа, чужое мнение – сейчас это всё уже ерунда. Да, тогда мне казалось, что каждая тревога очень важна и требует немедленного решения. И не просто выхода из тревожной ситуации, а победы в ней. Сейчас я смотрю на эти истории, от которых моя тревожность зашкаливала, и понимаю, что сейчас они ничего не значат. Брак распался, дети выросли, кроссовки потерялись, попа потолстела и похудела уже раз двадцать, наверное, подруги живут своими жизнями, и мы не пересекаемся, тревога и стресс на работе вообще обнулились и дискредитировали себя. Что же осталось после этого? После всех этих слёз, нервов, отчаяния, бессилия, борьбы, протестов, страхов? Я искала ответ внутри себя несколько дней. И в какой-то момент я поняла, что осталась я. Всё ушло, а осталась я – та, которая в каждой из этих ситуаций либо была на своей стороне, либо снова себя предавала, не выбирала себя. И, кажется, именно это до сих пор болит сильнее всего. Болят те места, где я молчала, когда хотела наорать; улыбалась, когда хотела уйти; терпела, когда надо было защищаться; объясняла себе, что «так у всех», хотя внутри уже всё знало: нет, не так. Не хочу. Не могу. Мне больно. Мне страшно. Мне нельзя так с собой.
Наверное, моя тревога десять лет назад была не врагом, не слабостью и не поломкой.
Она была последним живым местом внутри меня, которое ещё сопротивлялось.
Она была моим протестом и радаром и дёргала меня за рукав и говорила: «Посмотри. Здесь тебя нет. Здесь ты снова исчезаешь. Здесь ты снова выбираешь быть хорошей вместо того, чтобы быть живой». Я тогда не умела её слушать. Злилась на неё, стыдилась, пыталась заглушить, объяснить, приструнить, сделать вид, что я нормальная взрослая женщина, которая справляется, потому что была уверена, что это мой дефект.
Но теперь, десять лет спустя, я думаю, что моя внутренняя революция началась не тогда, когда я перестала тревожиться. Я, честно говоря, до сих пор умею тревожиться виртуозно. У меня диагностировано тревожное расстройство: 17 баллов по шкале, где максимум – 21. С таким фоном трудно жить, но мне удалось снизить этот уровень. И, кажется, главное изменение произошло не тогда, когда тревоги стало меньше, а тогда, когда я начала задавать себе другие вопросы. Не «Почему я опять тревожусь?», а «Я сейчас на своей стороне?». Не «Как мне стать спокойнее?», а «Что я сейчас боюсь себе разрешить?». Не «Как мне снова стать хорошей?», а «Уважаю ли я себя в этой ситуации?». И если ответ «Нет», то, возможно, тревога пришла не разрушить мою жизнь. Возможно, она пришла вернуть меня к самой себе.
КОММЕНТАРИИ
ЧИТАЙТЕ ПО ТЕМЕ
Чему меня научили подруги: пять уроков о любви, смелости и принятии себя
Один в городе: со скольких лет можно отпускать ребёнка из дома одного
Что нужно изменить нам, чтобы девочкам не приходилось меняться ради мира?
