Можно ли верить в себя, когда взрослеешь на фоне пандемии, войн и стремительного развития искусственного интеллекта? Авторка Адия Ахмер пишет о том, как последние пять лет изменили её поколение, почему кризисы стали привычным фоном жизни и откуда молодые люди всё же находят силы продолжать строить планы на будущее.
Адия Ахмер 29 июня 2026
Недавно мне попалось на глаза видео, после которого захотелось всплакнуть:
Как бы хотелось сказать, что это не про меня и моих друзей, но реальность для моих ровесников 20-something одинакова почти везде – в Астане, Нью-Йорке и Токио. Я окончила школу в 2020 году, в самый пик пандемии коронавируса. Всё ещё помню, как 16 марта мы всей страной вышли на карантин, и в стены школы в качестве старшеклассницы в белом фартуке я уже не вернулась. За неделю до этого мне исполнилось 18, в воздухе уже ощущалась тревожность по поводу надвигающегося кризиса COVID-19, а мы сидели в кафе с одноклассницами, мечтали о жизни после школы, которая началась перед домашним ноутбуком в рандомный вторник под громкие крики младшей сестры. Мой бакалавр пришёлся на жёсткие ограничения, социальную дистанцию, растущую общемировую смертность и прочие слова, заставляющие вздрогнуть не только меня, но и читательниц скорее всего тоже. В университет я попала только через два года, и то не сразу.
За неделю перед моим долгожданным отъездом в общежитие на кампусе в Астане случился «Қанды Қаңтар», первая социально-политическая трагедия, которую я увидела своими глазами. Моей семье повезло не видеть беспорядков, не слышать звуки выстрелов и последствия пыток, в отличие от семей, находящихся в то время в Алматы и других городах. Однако это не отменяет того факта, что мир в те несколько дней перевернулся для многих моих ровесников. Мы впервые увидели, к чему может привести насилие, как тревожно и опасно оказаться в вакууме отсутствия достоверной информации, как много может зависеть не от стабильности институтов, а решений отдельных политических фигур. Я помню ощущение страха за то, что могу не проснуться в суверенной стране. Откровенно плохо справляясь с накопленной к тому времени тревожностью за завтрашний день, случилось 24 февраля – начало полномасштабного вторжения России в Украину.
Такие слова, как «война», «жертвы», «разгромы», «мобилизация» и много-много «насилия», вышли со страниц учебника истории и больше не покидали новостную повестку. Будучи студенткой политологии, спрятаться от войны не получалось нигде. Наконец, моя сепарация от родителей началась, но не с новых друзей и ярких опытов, а с тревожного расстройства и прописанных психотерапевтом препаратов
Ощущение тотальной небезопасности с тех пор ни разу меня не покидало.
Мне всё время хотелось домой к родителям. Было пролито много слёз, много страхов и много съеденных «Синнабонов», ставших для меня квинтэссенцией эскапизма. Постепенно границы нормальности стали растягиваться и жить стало немного веселее.
Я научилась готовить много новых блюд, находить интересные для себя внеклассные занятия и круги общения, стала волонтёрить и собирать гуманитарную помощь в посольстве Украины в Казахстане, участвовать в молодёжных инициативах и обретать новых друзей. Тогда начались первые стажировки, первые situationships и отношения, случались первые большие ссоры и расхождения во взглядах, первые самостоятельные поездки, первые познания о том, что нам нравится, где, как и почему нам комфортно. Сейчас я с теплом вспоминаю свои будни в университете, хотя в моменте часто казалось, что мир рушится на глазах. Красота того времени была в том, что мы проходили через все новые опыты коллективно. Мы активно держались друг за друга, стараясь проживать все радости и не очень по максимуму. Не зря в университетском yearbook (виньетка для студентов) под моей фотографией красуется запись: The best stories aren’t really pleasant in the moment. Yes, indeed, что можно перевести как: «Лучшие истории редко бывают приятными, пока ты их проживаешь. И это действительно так».
Чем ближе мы подходили к окончанию университета, тем чаще в мировой повестке стали говорить о том, как всех нас заменит искусственный интеллект. Новые модели чатботов, как ChatGPT и Gemini, обновляются чуть ли не каждый месяц, а иногда и неделю. К моменту, когда мы вышли на рынок труда, зарубежные СМИ пестрили заголовками о кризисе начальных позиций и повсеместных сокращениях в крупных компаниях, потере актуальности творческих и многих других профессий и об отсутствии стабильности мировой экономики. Буквально каждый день мне попадались видео о том, как кто-то попал в штаб-квартиру Google, а кто-то безуспешно подаётся на работу уже больше полугода.
Из тех вакансий, которые можно найти, требования к опыту работы от 3 лет для выпускников университетов бьют не менее болезненно, чем их отсутствие из-за развития ИИ.
В то же время в мире продолжился консервативный поворот и повсеместный национализм и началась эра милитаризации и подготовки к новой мировой, ядерной, воздушной и какой-то там ещё войне, из-за чего в зарубежных университетах начали сокращать финансирование, закрывать стипендиальные и исследовательские программы и увольнять сотрудников. О том, что происходило и всё ещё происходит в университетах США касательно протестов, агрессии по отношению к зарубежным студентам и кризиса социальных наук, писать я не хочу, и без того тревожно. Если кратко, то поступить в зарубежный университет стало задачей посложнее, чем когда-либо за последнее десятилетие.
Вишенкой на торте пусть выступят климатические изменения, заставляющие планету переживать новые ежегодные «первые в истории человечества» аномалии: от самого жаркого лета до самого разрушительного шторма, пожара, наводнения и прочего. Об этом я уже писала.
Базовые настройки в мире сейчас примерно такие, как на том самом видео из TikTok. Мне крупно повезло с крепкой дружбой и людьми, с кем вместе можно спрятаться от глобальной тревожности за кухонным столом съёмной квартиры, в зале кинотеатра, на пледе для пикника или в окне видеозвонка. Страшно всем, но вместе веселее. И всё было бы хорошо (как это смешно звучит на фоне всего, что я описала выше, но так и есть), если бы не поколение старше, твердящее о том, что вся надежда на нас – образованных, креативных и смелых 20-something. Осознавая, в каком нестабильном состоянии оказался мир сегодня, они почему-то верят в то, что никем не понятые, тревожные и выживающие мы можем исправить ситуацию. Погодите, давайте подумаем вместе.
А что мы можем сделать?
Простите мне эту иронию, но от ответственности за то, что сделали с планетой белые и не только мужчины возрастом уже далеко за 60 лет, не собирающиеся отдавать власть никому, кроме своих сородичей, и верящие в страшно консервативные ценности, я бы поспешила отказаться.
Максимум ответственности, которую могу себе позволить, – это платить по счетам за услуги вовремя и не деградировать в потоке контента, сгенерированного ИИ.
Конечно, я не могу отвечать от лица всего поколения, и вы, скорее всего, осуждаете моё катастрофическое мышление, но на очередной комментарий о том, что мои ровесники могут сделать этот мир лучше, я вежливо промолчу и подумаю о «Синнабонах», отлично помогающих мне справляться со стрессом. Я продолжаю тихонько верить в моих ровесников. Мы более осознанны в нашем внимании к насущным проблемам, ведь как базовый минимум мы их признаём. Все кризисы, которые мы уже увидели и только увидим, чему-то нас уже научили. Я верю в то, что те решения, принимаемые сегодняшними 20-something через десятки лет, будут более обдуманными и привлекающими минимум негативных последствий. Эту веру я поселила в укромном, тихом, тёплом и безопасном месте, дабы не спугнуть. Без неё двигаться вперёд было бы гораздо сложнее.
КОММЕНТАРИИ
ЧИТАЙТЕ ПО ТЕМЕ
Виш-лист прививок, или Исповедь проваксерши
Бәріне қамқор анаға кім қамқор болады?
