Во-первых, сцены и доступ за кулисы, в ванные комнаты. В Америке на большинстве сцен нет пандусов, поэтому людям, подобным мне, приходится либо играть на полу, либо просить поднимать инвалидную коляску. Я больше не позволяю людям поднимать мою коляску, потому что я хочу, чтобы они начали строить пандусы. Также, по крайней мере в Америке, транспорт для людей с особенностями развития обычно не ходит до поздней ночи, как другой общественный транспорт. Поэтому людям сложно посещать вечерние мероприятия и концерты.
Ещё я хотела бы сделать свои концерты доступными для слабослышащих и глухих людей. Многие слабослышащие и глухие люди любят концерты живой музыки. Но обычно на них нет сурдопереводчика. Небольшому артисту, как я, довольно дорого иметь сурдопереводчика на каждом шоу, но я над этим работаю.
Если говорить о более глобальных проблемах, то трудно стать музыкантом, если тебя никто не научит. Мне очень повезло, что у меня был учитель и он был готов адаптировать инструмент под меня. Но есть те, чьи учителя не предлагали этого, и они не смогли научиться играть на инструменте. Я думаю, что нам нужно обрести желание учить детей с особенностями развития и адаптировать технику. Отпустить представление, что это должно выглядеть определённым образом или что техника должна быть одинаковой для всех. Потому что это оставляет часть людей за бортом. Например, я играю не так, как это принято в классической технике скрипки. Это выглядит по-другому, но звучит так, как должно звучать.
Последнее, что я хотела бы упомянуть о проблемах инклюзивности, – это то, как пресса говорит о людях с особенностями развития. Истории, как правило, только об их особенностях, а не об их музыке.