ЛАЙФСТАЙЛ

«Стерва», «сука», «не такая, как все»: как в казахстанском рэпе называют женщин

Авторка Manshuq Гульзада Ксан разбирает тексты казахстанских рэп-исполнителей и показывает, что именно в них не так, опираясь на исследования о мизогинии в музыке.

Гульзада Ксан

27 апреля 2026

В 2016 году я пошла на концерт Jah Khalib. Мне было шестнадцать, и тогда казалось, чтобы быть «в теме», нужно слушать именно такую музыку. Мы ехали на концерт с другом, и по дороге он вдруг спросил меня: «Ты точно феминистка?» Я сказала, что да. Тогда он задал следующий вопрос: «А ты вообще понимаешь, о чём он поёт?» Я ответила, что не вслушиваюсь в слова. И это была правда, но не вся. Я не вслушивалась ни в слова, ни в смысл, ни в то, как и что в этих песнях говорят о женщинах. Я слушала, потому что так делали все.

Сейчас это кажется странным. Потому что сегодня я, наоборот, сначала читаю текст песни, иногда перевожу, а уже потом решаю – хочу ли я это слушать. Jah Khalib в списке отменённых артистов, как и многие его коллеги по цеху. Тогда я была той самой девочкой, которая танцует под песни, где женщин называют «суками», «шлюхами», где их описывают как тело, как опыт на одну ночь, как сюжет для следующего трека. И я не замечала этого. Или делала вид, что не замечаю.

Со временем я начала слышать, и тогда стало сложно игнорировать, что в русскоязычном казахстанском хип-хопе женщины почти всегда оказываются в одних и тех же ролях:

• объект желания,

• временное развлечение,

• источник проблем,

• или «не такая, как все», но только пока это удобно.

В этих песнях много языка собственности вроде «моей» и «твоей», много сравнений, где женщин буквально сопоставляют, как вещи, и уж очень много обесценивания, когда близость подаётся как нечто незначительное, почти случайное. И что, возможно, самое тревожное – это не всегда вызывает сопротивление со стороны слушателей и слушательниц.

Когда говорят о мизогинии в музыке, разговор часто упирается в лексику и в то, что кто-то кого-то назвал «сукой», «шлюхой» или «дурой». Но мы все знаем, что проблема, конечно, глубже. Важны не только отдельные оскорбления, а сама система отношений, которую эти песни строят и повторяют.

Эдвард Армстронг, профессор социологии Государственного университета Мюррей, анализировавший гангста-рэп конца 1980-х и начала 1990-х, предлагал воспринимать рэп как форму словесного искусства и показывал, что речь идёт не просто о «жёстком стиле», а о целой символической системе, где мужская власть над женщиной нормализуется через язык. В его корпусе 22% песен содержали тексты, пропитанные насилием и мизогинией, а сам жанр он описывал как встроенный в более широкий порядок патриархальной гегемонии и культуры насилия. Его исследование помогает уйти от наивной фразы «Ну это же просто песня, дайте просто насладиться битом».

Важно отметить, что насилие никогда не начинается с физического действия.

Это мне говорила в далёком 2019 году моя профессорка по социологии Жамиля Ризатаева. Оно начинается раньше, например, с шутки, с снисходительного обращения, с представления о том, что женское «нет» не вполне серьёзно, что женское тело доступно и что женская субъектность вторична. И во всех этих песнях, где говорится «Если хочу, то буду» или «Ты скажешь «хватит», я скажу «нет», прямым текстом проговаривается устройство мира, в котором мужское желание важнее женской границы.

В этом смысле очень полезна работа исследователей Терри Адамса и Дугласа Фуллера. Они уточняют, что мизогиния – это не только открытая ненависть к женщинам. Гораздо чаще она проявляется в поощрении, гламуризации, поддержке, высмеивании, оправдании и нормализации угнетающих представлений о женщинах. То есть не обязательно кричать «Я ненавижу женщин», чтобы воспроизводить мизогинную систему. Достаточно снова и снова представлять женщину как тело, товар, нагрузку, источник проблем и существо, которое нужно контролировать, проверять, дисциплинировать или держать «в запасе». Именно поэтому песни Скриптонита, Hiro или V$XV PRiNCE так удобно анализировать не как набор «скандальных» фраз, а как маленькие сценарии гендерного порядка. В них женщина почти никогда не появляется как полноценная фигура со своим голосом, амбициями, желаниями или внутренней жизнью. Она появляется как функция в мужском повествовании (сексуальный объект, статусный аксессуар или вообще источник проблемы, который выносит мозги). А если и делают комплименты, то это подчёркивание того, что она «не такая, как все», но и этот комплимент работает только внутри иерархии, где большинство других женщин уже объявили недостойными.

Возможно, вы уже хотите почитать разбор песен, но я хочу добавить ещё кое-что из мира исследований, и это работа Рональда Вайцера и Чариса Кубрина. Они проанализировали 403 англоязычные рэп-песни и выделили пять устойчивых мизогинных тем:

• навешивание ярлыков и публичное унижение (naming and shaming);

• сексуальная объективация, недоверие к женщинам;

• легитимация насилия в отношении женщин;

• романтизация проституции и пимп-культуры.

В их выборке 22% всех песен содержали мизогинные элементы; при этом внутри этой группы чаще всего встречались сексуальная объективация женщин (67%) и унижение через ярлыки и шейминг (49%), затем недоверие к женщинам (47%), легитимация насилия (18%) и романтизация проституции и пимп-культуры (20%).

Если перенести эту схему на казахстанский контекст, становится понятно, что почти все эти сценарии воспроизводятся и у нас.

Начнём с песни «Ламбада» Скриптонита и T-Fest. Строка «Раздеваю догола малую… если хочу, то буду» не просто сексуализирует женщину, а буквально убирает саму возможность согласия. Желание здесь автоматически превращается в действие, а женщина в объект, доступный по умолчанию. Это чистая сексуальная объективация, но усиленная ещё и логикой контроля, потому что граница не обсуждается, она просто игнорируется. Финальное «С праздником, сучки» закрепляет другую линию – naming and shaming. Оскорбление подаётся как шутка, а затем легко выходит за пределы песни и начинает жить в повседневной речи.

У Скриптонита есть ещё трек «Вечеринка», где он поёт «33 суки, все, как моя половинка» и тем самым разрушает идею уникальности женщин. «Половинка» здесь не про близость, а про серийность, и женщины становятся взаимозаменяемыми, а значит, лишаются индивидуальности. Это тот случай, когда сексуальная объективация переходит в потребительскую логику, и перед ним не одна женщина, а целый набор опций.

В треке «Твоя сука» (Скриптонит и PHARAOH) женщины сравниваются между собой как объекты – «твоя» против «моей». Важно, что в этой конструкции женщины не говорят и не действуют, они только оцениваются. Это язык соревнования, в котором женщина – показатель мужского статуса. Ну или можно представить двух мальчиков, которые мерятся своими игрушками, но, к сожалению, вместо игрушек здесь женщины.

Пока собирала материал, какие только треки я не послушала. И среди этих ужасных песен оказался трек «Женщины» Райды, Скриптонита и Truwer, где есть строчки «В каталоге качественных женщин». Я всегда знала, что бывают каталоги журналов и газет или там мебели, одежды и посуды, то есть вещей, которые можно рассматривать, сравнивать и выбирать. Но тот факт, что здесь та же логика переносится на женщин, меня просто добил. Я уверена, что «качественные женщины» – это далеко не про характер или личность, а про то, насколько женщина подходит под какие-то ожидания мужчин. Дальше только хуже становится, и в тексте они поют про «красивых стерв», «дамочек в резерве», «блондинок» и «бандиток». Не дай бог вам услышать эту песню.

Следующий трек называется «Для девчонок», и его исполняет V$XV PRiNCE. Тут можно проследить почти прямую легитимацию насилия, потому что строка «Ты скажешь «хватит», я скажу «нет» – это не метафора и не гипербола, а проговаривание ситуации, в которой отказ не признаётся. Так и исчезает сама идея границы и происходит нормализация игнорирования женского отказа.

Наконец, мы поговорим про мой «любимый» трек под названием «Особа крутая», который был написан HIRO в далёком 2017 год, но не выпущен до 2021 года. На первый взгляд этот трек про «уверенную» и «крутую» девушку, но чем дальше слушаешь, тем больше отвращения, потому что девушка описывается через «папиков», подарки, занятый рот и постоянное внимание со стороны мужчин. При этом рассказчик остаётся в позиции того, кто наблюдает и выбирает, и продолжает называть её «сукой». И самое странное – это количество видео, которые публикуют девушки в социальных сетях под эту музыку, и то, как эти видео о том, как они хотят купить машину, отучиться в университете или добиться успеха.

Не странно ли, что песня, которая воспроизводит ту же логику объективации и контроля, начинает жить как гимн уверенности?

Я добавила в этот текст только шесть треков, и даже так понятно, что такие песни не только повторяют одни и те же слова, но и воспроизводят одни и те же роли и продолжают рассматривать женщин как объект для развлечения, ресурс, угрозу для финансов и игрушку. И важно отметить, что это касается не только казахстанских исполнителей, но и всей глобальной индустрии. Казахстанский русскоязычный хип-хоп не изобретал этот язык с нуля. Он во многом заимствовал уже готовую модель мужественности из американского и российского рэпа, и эта модель гиперсексуализированная, обиженная, демонстративно жёсткая, построенная на статусе, деньгах, улицах и доступности женского тела, а также на идее, что эмоции – это слабость, которую нужно скрывать. Но это только одна часть разговора. Если переключиться на казахоязычную музыку, картина меняется, но не потому, что проблема исчезает, а потому, что она звучит иначе. Здесь почти нет прямой сексуализации, нет тех же слов и интонаций, но вместо этого появляется другой набор ожиданий. Это песни, в которых поётся о том, что мечтают жениться на «нетронутой», «чистой» и подходящей для брака женщине; в которых мужчина может спокойно говорить «Я тебя украду», и это звучит не как угроза, а как романтический жест; в которых говорят «Ол ару тек саған иіледі, себебі тек сені сүйіп еді» – она поклоняется только перед тобой, потому что любит тебя, и в этой формулировке уже есть представление о том, «қайда жүрсің» деп звондап, неге менің мазамды аласың? үйге барған соң жазаңды аласың», которым мы посвятили целый пост в Instagram Manshuq. В этих песнях минимум сексуальной объективации, но от этого мизогинии и сексизма меньше не становится. Это, по сути, две крайности одного спектра, и про вторую, казахоязычную музыку и то, как в ней изображены женщины, мы поговорим отдельно, во второй части этого материала.

А пока, возможно, стоит сделать паузу и просто вернуться к своим плейлистам и к словам своих любимых песен, чтобы послушать, как именно в них говорят о женщинах, и хорошенько подумать.

Материалы по теме:

Гульзада Ксан – про свою зависть, о которой говорить не принято

Тихие маршруты: зачем мы идём на кладбища во время путешествий?

Женщины, благодаря которым существует казахстанский балет

Точка на карте Астаны: Peak Buro – кофейня, которую делают неравнодушные люди

Креативные и амбициозные казахстанцы: как строить карьеру в науке и не ограничиваться лабораторией

Как наука может стать частью жизни общества: разговор с профессоркой Назарбаев Университета

Гульзада Ксан: "Я думала, что ненавижу готовить. Оказалось, я просто не пробовала печь"

Личная история: как я живу в США без 8 Марта и Наурыза

Успею – не успею: 30 лет как рубеж, который существует только в наших головах

Читать также:

Загрузить еще