19 ноября 2025
Иногда кажется, что взрослеть – значит сузить жизнь до того, что у тебя хорошо получается. Если ты плохо поёшь, не пой. Если плохо танцуешь, не танцуй. Если не знаешь нот, не подходи к ним. Годы проходят, и вдруг обнаруживаешь, что живёшь в узком коридоре навыков, которые считались «приемлемыми». Всё остальное вытеснено, заглушено или стыдливо спрятано.
Со мной было именно так. Любила музыку, но не пела; мечтала танцевать, но не делала этого; думала о кружках, которых никогда не было там, где я росла, и тихо завидовала тем, кто умел делать вещи, которые я себе не позволяла.
Но этой осенью много всего случилось, и я начала свой year of tries – год проб, ошибок и позволений. Другими словами, это год, когда я сознательно разрешила себе быть плохой в чём-то. И оказалось, что в этом есть не только свобода, но и удивительная лёгкость, которую невозможно получить другим способом.
Я всегда любила музыку. В детстве я даже участвовала во всяких конкурсах вроде «Әнші балапан», но однажды услышала, что у меня «нет слуха». Фраза, сказанная мимоходом, превратилась в диагноз. На концертах Молданазара, на которые я так мечтала попасть, я обычно стояла молча, потому что боялась нарушить чужую гармонию своим голосом. Караоке? Вроде это должно быть чем-то весёлым, но для меня походы туда были полны тревог, потому что нет смысла брать микрофон в руки, если ты не умеешь петь.
И вот я приехала в Штаты и (сама не понимаю как) оказалась в хоральном коллективе Northfield Youth Choir. Меня спросили «Ты знаешь свой голос?», и я ответила «У меня нет голоса. Я очень плохо пою». Они улыбнулись и поставили меня в сопрано.
Пение на английском оказалось сложным из-за медленных рождественских песен, моментов, где надо длить слова night или light, задерживая дыхание, и нот, которых я никогда не умела читать. На первой репетиции я молчала. Просто пыталась не мешать. Но потом женщина по имени Эми наклонилась ко мне и сказала: «Я тебя не слышу. Попробуй громче».
